Набоков под знаком незаконнорожденных аудиокнига

Доступ ограничен

набоков под знаком незаконнорожденных аудиокнига

Электронная книга Под знаком незаконнорожденных Владимир Владимирович Набоков на сайте furie.ru доступна к обсуждению онлайн . А еще на. «Под знаком незаконнорождённых» (англ. Bend Sinister) второй английский роман В. В. Набокова (и первый, созданный в США), написанный в Под знаком незаконнорождённых. англ. Название романа связано с отношением В. Набокова к «зловеще левеющему миру», т. е. к распространению.

Круг во внезапной лунной вспышке помешательства осознает, что он в надежных руках: И пока светлая душа Ольги, уже обретшая свой символ в одной из прежних глав в девятойбьется в мокром мраке о яркое окно моей комнаты, утешенный Круг возвращается в лоно его создателя.

Владимир Набоков 9 сентября года Монтре 1 Продолговатая лужа вставлена в грубый асфальт; как фантастический след ноги, до краев наполненный ртутью; как оставленная лопатой лунка, сквозь которую видно небо внизу.

Окруженная, я замечаю, распяленными щупальцами черной влаги, к которой прилипло несколько бурых хмурых умерших листьев. Затонувших, стоит сказать, еще до того, как лужа ссохлась до ее настоящих размеров. Она лежит в тени, но вмещает образчик далекого света с деревьями и четою домов. Да, она отражает кусок бледно-синего неба -- мягкая младенческая синева -- молочный привкус во рту: Она отражает и грубый сумбур голых ветвей, и коричневую вену потолще, обрезанную ее кромкой, и яркую поперечную кремовую полоску.

Вы кое-что обронили, вот, это ваше, кремовый дом вдалеке, в сиянии солнца. Когда ноябрьский ветер в который раз пронимает льдистая дрожь, зачаточный водоворот собирает блеск лужи в складки. Два листа, два трискалиона, как два дрожащих трехногих купальщика, разбегаются, чтоб окунуться, рвение заносит их в середину лужи и там, внезапно замедлив, они плывут, став совершенно плоскими.

Вид из окна больницы. Ноябрьские деревья -- тополи, я полагаю, -- два из них растут, пробивая асфальт: Их неподвижность спорит с припадочной зыбью вставного отражения, ибо видимая эмоция дерева -- в массе его листвы, а листьев осталось, может быть, тридцать семь, не больше, с одного его бока. Они немного мерцают, легкий приглушенный тон, солнце доводит их до того же иконного лоска, что и спутанные триллионы ветвей.

Бледные облачные клочья пересекают обморочную небесную синеву. Операция была неудачной, моя жена умрет. За низкой изгородью, под солнцем, в яркой окоченелости, сланцевый фасад дома обрамляют два боковых кремовых пилястра и широкий пустынный бездумный карниз: Их тринадцать; белая решетка, зеленые ставни.

Все очень четко, но день протянет недолго. Что-то мелькает в черноте одного из окон: Другой дом справа, за выступающим гаражом уже целиком в позолоте. Многорукие тополя отбрасывают на него алембики восходящих полосатых теней, заполняя пустоты между своими полированными черными распяленными и кривыми руками. Но все это блекнет, блекнет, она любила сидеть в поле, писала закат, который не станет медлить, и крестьянский ребенок, очень маленький, тихий и робкий, при всей его мышиной настырности стоял у ее локтя и глядел на мольберт, на краски, на мокрую акварельную кисточку, заостренную, как жало змеи, но закат ушел, побросав в беспорядке багровые останки дня, сваленные абы как -- развалины, хлам.

Пегую поверхность того, второго дома пересекает наружная лестница, и окошко мансарды, к которой она ведет, стало теперь таким же ярким, какой была лужа, -- она же теперь обратилась в хмурую жидкую белизну, рассеченную мертвой чернотой, -- бесцветная копия виденной недавно картины.

Мне, верно, никогда не забыть унылой зелени узкой лужайки перед первым домом к которому боком стоит пятнистый. Лужайки одновременно растрепанной и лысоватой с пробором асфальта посередине, усыпанной тусклыми бурыми листьями.

Последнее зарево тлеет в окне, к которому еще тянется лестница дня. Но все кончено, и если в доме зажгут свет, он умертвит то, что осталось от дня снаружи. Клочья облаков пылают телесно-розовым, и триллионы ветвей обретают необычайную четкость; а внизу красок уже не осталось: Нет, стекло лужи становится ярко-лиловым. Свет зажгли в том доме, где я, и вид в окне умер.

Все стало чернильно-черным с бледно-синим чернильным небом, -- "пишут черным, расплываются синим", как обозначено на склянке чернил, но здесь не так, не так расплывается небо, но так пишут деревья триллионами их ветвей. Движение пульсация, свечение этих черт мятые складки причинялось ее речами, и он осознал, что это движение длится уже несколько времени.

Возможно, на всем пути вниз по больничным лестницам. Блеклыми голубыми глазами и морщинистым долгим надгубьем она была схожа с кем-то, кого он знал много лет, но припомнить не мог -- забавно. Боковыми ходами равнодушного узнавания пришел он к тому, чтобы определить ее в старшие сестры. Продолженье ее речей вошло в его существо, словно игла попала в дорожку.

В дорожку на диске его сознания. Его сознания, которое закрутилось, едва он стал в проеме дверей и глянул вниз на ее запрокинутое лицо. Движение этих черт теперь озвучилось.

набоков под знаком незаконнорожденных аудиокнига

Слово, значившее "сражение", она выговаривала с северо-западным акцентом: В городе темно, на улицах опасно. Право, вам лучше бы здесь провести ночь В больничной кровати -- gospitalisha kruvka -- снова этот болотный акцент, и он ощутил себя тяжелой вороной -- kruv, помавающей крыльями на фоне заката.

Или хоть подождите доктора Круга, он на машине. У него были толстые дайте подуматьнеловкие вот! Когда он что-нибудь разворачивал, щеки его засасывались снутри и еле слышно причмокивали. Круг, -- ибо это был он, -- показал ей расплывчатый документ. Он был огромный мужчина, усталый, сутулый. Как видите, добрая женщина думала, что пули по-прежнему flukhtung в ночи -- метеоритными осколками давно прекращенной пальбы.

Завтра зайдет мой друг, чтобы все подготовить. Он похлопал ее по локтю и отправился в путь. С наслаждением, присущим этому акту, он уступил теплому и нежному нажиму слез. Облегчение было недолгим, ибо едва он позволил им литься, они полились обильно и немилосердно, мешая дышать и видеть.

В судорогах тумана он брел к набережной по мощеной улочке Омибога. Попытался откашляться, но это вызвало лишь новую конвульсию плача. Он сожалел уже, что уступил искушению, потому что не мог взять уступку назад, и трепещущий человек в нем пропитался слезами. Как и всегда, он отделял трепещущего от наблюдающего: То был последний оплот ненавистного ему дуализма. Корень квадратный из Я равняется Я. Чужак, спокойно следящий с абстрактного брега за течением местных печалей.

Фигура привычная -- пусть анонимная и отчужденная. Он видел меня плачущим, когда мне было десять, и отводил к зеркалу в заброшенной комнате с пустой попугайной клеткой в углучтобы я мог изучить мое размываемое лицо.

Он слушал, поднявши брови, как я говорил слова, которые говорить не имел никакого права. В каждой маске из тех, что я примерял, имелись прорези для его глаз. Даже в тот самый миг, когда меня сотрясали конвульсии, ценимые мужчиной превыше. И Круг полез за платком, тусклой белой бирюлькой в глубине его личной ночи. Выбравшись, наконец, из лабиринта карманов, он промокнул и вытер темное небо и потерявшие форму дома; и увидел, что близок к мосту.

В иные ночи мост был строкой огней с определенным ритмом, с метрическим блеском, и каждую его стопу подхватывали и продлевали отражения в черной змеистой воде. В эту ночь что-то расплывчато тлело лишь там, где гранитный Нептун маячил на своей квадратной скале, каковая скала прорастала парапетом, каковой парапет терялся в тумане. Едва только Круг, степенно ступая, приблизился, как двое солдат-эквилистов преградили ему дорогу. Прочие затаились окрест, и когда скакнул, словно шахматный конь, фонарь, чтобы его осветить, он заметил человечка, одетого как meshchaniner [буржуйчик], стоявшего скрестив руки и улыбавшегося нездоровой улыбкой.

Двое солдат оба, странно сказать, с рябыми от оспы лицами интересовались, как понял Круг, его Круга документом. Пока он откапывал пропуск, они понукали его поспешить, упоминая недолгие любовные шалости, коим они предавались или хотели предаться, или Кругу советовали предаться с его матерью.

Вот он он едва не забрел незнамо куда, пока я беседовал с сиротой, -- я разумею, с нянькой. Солдаты сцапали пропуск будто банкноту в сто крун. Пока они прилежно изучали его, Круг высморкался и неспешно вернул платок в левый карман пальто, но поразмыслив, переправил его в правый, брючный.

Круг, держа у глаз очки для чтения, заглянул через руку. Ну это-то вам знакомо. Это когда пытаешься вообразить mirok [мелкий розоватый картофель] вне всякой связи с тем, который ты съел или еще съешь. Чего слоняешься у моста? Вчера друзья достали мне эту бумагу, ибо предвидели, что с наступлением темноты мост возьмут под охрану. Мой дом на южной стороне. Я возвращаюсь много позже обычного.

  • Доступ ограничен
  • Под знаком незаконно­рождённых
  • Владимир Набоков: Под знаком незаконнорожденных

И намерился возобновить поиски. Круг подчинился, воздев в небеса очешник. Левая часть луны затенилась так сильно, что стала почти невидима в затоне прозрачного, но темного эфира, через который она, казалось, поспешно плыла, -- иллюзия, созданная несколькими шиншилловыми облачками, подъезжавшими к Луне; а правую ее сторону -- чуть ноздреватую, но хорошо напудренную выпуклость или же щечку -- живо освещало искусственное на вид сияние незримого солнца.

В целом эффект получился прекрасный. Они отыскали пустую фляжку, совсем недавно вмещавшую пинту коньяку. Человек хотя и крепкий, Круг боялся щекотки, он несколько всхрюкивал и повизгивал, пока они грубо исследовали его ребра. Что-то скакнуло и стукнуло, стрекотнув, словно сверчок. Круг согнулся, пошарил, отшагнул, -- и страшно хрустнуло под каблуком его тяжелого ботинка.

А надоест нам с тобой возиться, кинем в воду и будем стрелять, пока не утопнешь. Еще подошел солдат, лениво помахивая фонарем, и вновь мелькнул перед Кругом бледный человечек, стоявший в сторонке и улыбавшийся.

Как поживает двоюродный брат ваш, садовник? Новоявленный -- неказистый и румяный деревенский малый взглянул на Круга пустыми глазами и указал на толстого солдата. Так как же он, этот милый садовник? Вернулась ли в строй его левая нога? Так передайте ему, раз уж он существует, что профессор Круг частенько вспоминает беседы с ним за кувшином сидра.

Под знаком незаконнорожденных - Набоков Владимир

Будущее всякий может создать, но только мудрый способен создать прошлое. Дивные яблоки в Бервоке. Тогда-то и вывели вперед бледного человечка. Он, похоже, впал в заблуждение, что Круг как-то начальственнее солдат, потому что начал плакаться тонким, женским почти что голосом, рассказывая, что он и брат его, у них бакалейная лавка на том берегу, и что оба они чтят Правителя с благословенного семнадцатого числа того месяца.

Повстанцы, слава Богу, раздавлены, и он желает соединиться с братом, чтобы Народ-Победитель смог получить деликатесы, продаваемые им и его тугоухим братом. Комитет Гражданского Благосостояния жаловал профессора Круга полной свободой обращаться с наступлением темноты. Переходить из южного города в северный. Чтец пожелал узнать, нельзя ли ему проводить профессора через мост.

Его быстро вышибли обратно во тьму. Круг начал пересекать черную реку. Круг вспоминал других идиотов, которых он и она изучали со злорадным азартом омерзения. Мужчин, упивавшихся пивом в слякотных барах, с наслаждением заменив процесс мышления свинским визгом радиомузыки. Почтение, пробужденное деловым воротилой в родном городке.

Под знаком незаконнорожденных

Литературных критиков, превозносивших книги своих приверженцев или друзей. Людей, которых забавляют дрессированные звери. Всех тех, кто существует потому, что не мыслит, доказывая тем самым несостоятельность картезианства. Ее родню -- ее кошмарное безъюморное семейство.

Внезапно с ясностью предсонного образа или витражной женщины в ярких одеждах она проплыла по его сетчатке, в профиль, что-то несет -- книгу, младенца -- или просто сушит вишневый лак на ногтях, и стена растаяла, поток прорвался. Круг встал, пытаясь сладить с собой, ладонь его раздетой руки опустилась на парапет, так в давние дни именитые сюртучные господа снимались, бывало, в подражание портретам старых мастеров, -- ладонь на книге, на глобусе, на спинке стула, -- но как только щелкала камера, все начинало двигаться, течь -- и он зашагал, дергаясь от плача, что тряс его раздетую душу.

набоков под знаком незаконнорожденных аудиокнига

Огни той стороны приближались в конвульсиях концентрических, колючих, радужных кружков, сокращаясь до расплывчатого свечения, стоило только мигнуть, и сразу за тем непомерно взбухая. Он был большой, тяжелый человек.

Он ощущал интимную связь с лакированной черной водой, плещущей и взбухающей под каменными сводами моста. Потрогаем это и рассмотрим. В обморочном свете луны? Именно в эту ночь, сразу после того, как они попытались вернуть мне ее сумочку, гребешок, сигаретницу, я нашел его и потрогал, избранное сочетание, деталь барельефа. Никогда прежде не касался я этого выступа и никогда не найду его.

В этом моменте сознательного контакта есть капля утоления. Каким бы ни было настоящее мгновение, его я остановил. За наши -- дайте сообразить, двенадцать, -- двенадцать лет и три месяца общей жизни я мог обездвижить этим простым приемом миллионы мгновений; заплатив, может быть, ошеломительный штраф, но поезд остановив.

Скажи, зачем ты это сделал? Затем, что мне хотелось остановить эти бегущие деревья и тропинку, что вилась между. Наступив на ее ускользающий хвост. То, что с нею случилось, могло бы и не случиться, имей я привычку останавливать тот или этот кусочек нашей общей жизни, профилактически, профетически, позволяя тому или этому мигу успокоиться и мирно вздохнуть.

Даря передышку ее пульсу. Ухаживая за жизнью, жизнью -- нашей больной. Круг, -- ибо это был по-прежнему он, -- двинулся дальше с оттиском грубого узора, колюче льнущим к подушке большого пальца. На этом конце моста было светлее. Солдаты, велевшие ему остановиться, глядели веселее и выбриты были почище, и форму имели опрятнее.

Их тоже было больше и больше было задержано ночных прохожих: Пьетро -- или по крайности солдат, похожий на Пьетро, метрдотеля университетского клуба, -- Пьетро-солдат посмотрел на пропуск Круга и заговорил, артикулируя культурно: Вы не имели на то никакого права, поскольку этот пропуск не был подписан моими коллегами из стражи северной оконечности. Боюсь, вам придется вернуться, дабы они совершили это согласно установлениям чрезвычайного времени. В противном случае я не смогу разрешить вам проникнуть в южную часть города.

Je regrette, но закон есть закон. Вы же подписываете пропуска тем, кто пересекает его с юга на север, верно? Ну так попробуем обратить процесс. Подпишите эту ценную бумагу и пропустите меня к моей постели на улице Перегольм. Мы искоренили врага -- да! Однако одна или две головы гидры еще живы, мы не можем позволить себе рисковать.

Через неделю, профессор, ну, может, чуть позже, город вернется к нормальной жизни, обещаю. Фактически, я и шел на ту сторону нынче утром, когда мост не охранялся. Ставить часовых лишь с наступлением темноты -- затея вполне обычная, но опустим.

Отпустите и вы. Это и нам будет в радость. Ночь только еще начинается, и как бы там ни было, негоже нам уклоняться от некоторого количества физических усилий, коли мы хотим быть достойными нашего Правителя.

Пьетро взглянул на двух бородатых старцев, терпеливо сжимавших ручки рулей, кулачки их белели в фонарном свете, глаза потерявшихся псов напряженно следили за. С живостью, составившей престранный контраст с почтенным их возрастом и тощими ножками, бородачи скакнули по седлам и наподдали по педалям, вихляясь от рвения убраться подале, обмениваясь быстрыми гортанными репликами. Были ль их клики возгласами ободрения? Так всегда хочется знать, что поверяют друг другу летящие мимо люди.

Круг шел быстро, как только. С исчезновением русской диаспоры в Европе Набоков окончательно потерял своего русскоязычного читателя, и единственной возможностью продолжить творчество был переход на английский язык.

В Америке с до года Набоков зарабатывает на жизнь чтением лекций по русской и мировой литературе в американских университетах. В этот период Набоков близко сходится с Э. Уилсоном и другими литературоведами, продолжает профессионально заниматься энтомологией. Однако роман был опубликован сначала в Европе, затем в Америке и быстро принёс его автору мировую славу и финансовое благосостояние.

The Original of Laura вышел на английском языке в ноябре Свободное перетекание этих миров является модернистской чертой. Также чувство новизны и свободы этим произведениям даёт то, что в них Набоков разрабатывает яркие языковые приёмы, совершенствует свой стиль, достигая особой выпуклости, осязаемости кажущихся мимолётными описаний.

Одной из ведущих проблем в романе оказывается проблема эгоизма, разрушающего любовь. Роман написан от лица рафинированного европейца, учёного, страдающего болезненной страстью к девочкам-нимфеткам.

Рассказы удивительной лирической силы. В миниатюре содержат многие проблемы крупных творений писателя: Наиболее выдающиеся произведения в этом жанре: Поэтику стилистически изысканной прозы слагают как реалистические, так и модернистские элементы лингвостилистическая игра, всеохватное пародирование, мнимые галлюцинации. Принципиальный индивидуалист, Набоков ироничен в восприятии любых видов массовой психологии и глобальных идей в особенности марксизма, фрейдизма.

Своеобразному литературному стилю Набокова была присуща игра в шараду из реминисценций и головоломки из зашифрованных цитат. Набоков — синестетик Синестезия — это явление восприятия, когда при раздражении одного органа чувств наряду со специфическими для него ощущениями возникают и ощущения, соответствующие другому органу чувств, иными словами, сигналы, исходящие от различных органов чувств, смешиваются, синтезируются.

Человек не только слышит звуки, но и видит их, не только осязает предмет, но и чувствует его вкус. Вот что писал в автобиографии Владимир Набоков: Исповедь синэстета назовут претенциозной и скучной те, кто защищён от таких просачиваний и отцеживаний более плотными перегородками, чем защищён.

Но моей матери всё это казалось вполне естественным.